Упрощенный порядок инициирования банкротства кредитными организациями: проблемы ограничительного толкования и перспективы развития

Проблематика инициирования процедуры несостоятельности — одна из фундаментальных для всего института банкротного права. От того, в каком порядке и на какой стадии кредитор получает возможность обратиться в арбитражный суд, зависит не только баланс интересов сторон, но и сама эффективность конкурсного процесса. Конечно, идеальный «банкротный правопорядок» должен содержать такие условия, при которых все сто процентов дел инициировались бы самими должниками на раннем этапе финансовых проблем, однако в действующей российской, скорее прокредиторской, модели важно то, насколько быстро кредитор сможет инициировать конкурсный процесс, поскольку от этого напрямую зависит эффективная защита его прав и интересов.

В российском праве, начиная с реформы 2002 года, в п. 2 ст. 7 Закона о банкротстве закреплено обязательное требование о наличии у кредитора судебного акта, подтверждающего задолженность. Такое серьезное затруднение для начала конкурсного процесса сильно критиковалось в научном сообществе. Исключение для кредитных организаций, введенное в 2014 году, дало надежду на изменение ситуации и расширительное толкование, однако Верховный суд достаточно быстро ограничил сферу действия этой нормы, установив критерий «специальной банковской правоспособности» и «несложности требования». Такое развитие практики ставит перед наукой ряд принципиальных вопросов: допустимы ли подобные ограничения с точки зрения телеологии конкурсного процесса? Насколько они соотносятся с принципом равенства участников оборота? Историко-правовые предпосылки и эволюция правовых норм и судебного толкования.

Дореволюционная доктрина исходила из того, что кредитор вправе инициировать конкурсное производство даже по несозревшим требованиям, если доказывается неплатежеспособность должника.

Смысл процедуры виделся в своевременной мобилизации активов для защиты интересов кредиторов в целом. В своей знаменитой дореволюционной работе
Г.Ф. Шершеневич отмечает, что «большинство законодательств не ставит условием, чтобы кредитор представил требование, присужденное ему судебным решением; он может основываться на требованиях, которым срок еще не наступил, если только он докажет, что должник оказался неспособным удовлетворить других кредиторов с просроченными уже требованиями»^[1]. Далее известный ученый указывает, что несмотря на то, что «русское законодательство не содержит по данному вопросу общего принципиального решения», однако «в целом ряде случаев закон допускает просьбу кредиторов до наступления срока платежей по обязательствам должника»^[2].

В зарубежных правопорядках (Германия, Франция, США) «просуженность» долга также не является обязательным условием возбуждения банкротства^[3]. Ключевым выступает объективный критерий прекращения платежей.

Советский период характеризовался полным отсутствием института банкротства в силу плановой экономики, что предопределило заимствование моделей западных правопорядков в 1990-е годы. Законы 1992 и 1998 годов совершенно справедливо не знали правила о судебном подтверждении долга — оно появилось лишь в 2002 году под влиянием негативной практики применения предыдущего закона, который прозвали «рейдерским».

Пункт 2 ст. 7 Закона о банкротстве в редакции 2002 года установил правило об обязательности подтверждения требования судебным актом. Мотивом законодателя было устранение рейдерских практик и злоупотреблений^[4]. Однако, как отмечалось в доктрине, дополнение законодателя к правовой позиции Конституционного суда качнуло маятник в другую сторону, и более чем десятилетняя практика применения действующего Закона о банкротстве показала, что таким, на наш взгляд, чрезмерным ограничением стали пользоваться уже недобросовестные должники, ставящие целью затруднить или сделать невозможным исполнениобязательств, в том числе в процедурах банкротства. Выражение «рейдерский закон» сменилось на поговорку «платят только трусы»... «Просуживание долга» стало серьезным препятствием для кредитора, теряющего бесценное время при наличии признаков неплатежей, которое либо сознательно используется должником для вывода активов, либо объективно способствует росту кредиторской задолженности уже неплатежеспособного субъекта. Таким образом, пресловутый и хрупкий баланс интересов в делах о банкротстве был вновь нарушен одной небольшой нормой абз. 1 п. 2 ст. 7 Закона о банкротстве — исключительным «изобретением» российского права^[5].

Федеральный закон от 29.12.2014 № 482-ФЗ изменил ситуацию: кредитные организации получили право обращаться с заявлением без судебного акта, ограничившись публикацией уведомления. Однако последующая практика Верховного суда существенно сузила сферу действия нормы. В определениях СКЭС от 12.10.2016 № 306-ЭС16-3611 и от 27.03.2017 № 305-ЭС16-18717 выработан критерий «специальной банковской правоспособности».

Верховный суд сформировал контур ограничительной редукции нормы абз. 2 п. 2 ст. 7 Закона о банкротстве, состоящий из двух ключевых тестов:
1) денежное требование заявителя по делу о банкротстве должно являться следствием реализации специальной правоспособности кредитной организации или тесно связанным с ним требованием;
2) требование должно проходить «тест несложности», то есть возможность проверки его обоснованности стандартными средствами доказывания.
Ограничительное толкование нивелировало основную цель конкурсной процедуры — повышение эффективности банкротства. Вместе с тем на практике ограничительная редукция нередко приводит к парадоксальным результатам. Обязательства, очевидно относящиеся к банковской деятельности, но оформленные в нетрадиционной конструкции (например, коммерческий кредит при реализации недвижимости), признаются судами спорными. Это создает ситуацию неопределенности и препятствует своевременному обращению кредитной организации в суд. Так, в одном из дел банк, реализуя полученный инвестиционный актив (жилой комплекс), предоставил покупателю рассрочку, фактически выступив как кредитор. Несмотря на форму договора купли-продажи, по сути, возник коммерческий кредит, подпадающий под регулирование ст. 823 ГК. Такое обязательство должно признаваться вытекающим из специальной банковской правоспособности.

Также в этом деле встал вопрос о том, дает ли трансформация кредитного обязательства в облигационное право на дело о банкротстве. Реструктуризация долга через выпуск облигаций не изменяет экономической сути обязательства: кредитное обязательство сохраняет признаки, относящие его к специальной банковской правоспособности. Следовательно, банк вправе инициировать банкротство эмитента без судебного акта.

Данные операции не связаны с правоотношениями, обеспечивающими обычную деятельность и функционирование кредитной организации как любой другой корпорации, что является ярким примером редуцированных практикой Верховного суда требований (например, ремонт (реконструкция) офисных зданий и помещений, закупка вычислительной техники, бумаги и т.д.). В определении СКЭС от 27.03.2017 № 305-ЭС1618717, подтверждая позицию о специальной правоспособности кредитной организации, коллегия судей ссылается на ст. 1 Закона о банках и банковской деятельности. Вместе с тем норма ст. 1 названного закона является отсылочной к ст. 5 и 5.1 того же нормативного акта.

Среди перечня деятельности, относящейся к специальной правоспособности кредитных организаций, в ст. 5 Закона о банках и банковской деятельности содержится прямой запрет на занятие производственной, торговой и страховой деятельностью. В свою очередь, та же норма допускает ряд исключений из этого правила, часть из которых относится к специальной банковской правоспособности (производные инструменты, обращение и реализация предмета залога и т. д.), а другая часть выделена отдельно — «указанные ограничения не распространяются также на продажу имущества, приобретенного кредитными организациями в целях обеспечения своей деятельности». Эту позицию поддержали суды (определение АС г. Москвы от 20.12.2024 и постановление 9ААС от 26.03.2025 по делу № А40-194218/2024).

Выводы

Системный анализ исторического, сравнительно-правового и телеологического материала позволяет утверждать, что ограничительное толкование абз. 2 п. 2 ст. 7 Закона о банкротстве является чрезмерным и противоречащим целям института банкротства.

Само по себе предоставление кредитным организациям особого статуса не нарушает принцип равенства: различие в правовом положении оправдано их системной ролью в экономике и государственным контролем за их деятельностью.

Оптимальным видится возвращение к буквальному толкованию нормы, позволяющему банкам инициировать процедуры без судебного акта по любым требованиям, не связанным с обеспечением их текущей деятельности.

Пока же практику ВС нужно толковать таким образом, что, по сути, единственным видом обязательств, которые не относятся к специальной банковской правоспособности и тесно связанной с ней являются обязательства, направленные на обеспечение деятельности кредитной организации.

1. См. Шершеневич Г.Ф. Конкурсный процесс. 3-е изд. М.: Статут. 2021. С. 168. ⇧
2. См. Уст. судопр. торг., ст. 405, п. 2, ст. 407, п. 4, цит. по Шершеневич Г.Ф. Указ. соч. С. 168. ⇧
3. См., напр., Предпринимательское право: учебник: в 2 т., том 1, 6-е издание, переработанное и дополненное, под ред. В.Ф. Попондопуло. Проспект, 2023 (доступ СПС «Консультант Плюс»); Commencement of Insolvency Proceedings / Edited by D. Faber, N. Vermunt, J. Kilborn. Oxford, 2012. P. 778; Павлодский Е.А., Зайцев О.Р. Правовое положение кредитора в деле о банкротстве. Журнал российского права. № 7. 2004 (доступ СПС «Консультант Плюс). ⇧
4. См. Телюкина М.В. Комментарий к Федеральному закону «О несостоятельности (банкротстве)». М.: Юрайт-Издат. 2003. С. 33, Пустовалова Е.Ю. Судьба требований кредиторов при банкротстве должника. М.: Статут. 2003. С. 44. ⇧
5. См. Мифтахутдинов Р.Т. Судебный акт как условие возбуждения дела о банкротстве и гегелевская диалектика. Комментарий к Определению Судебной коллегии по экономическим спорам ВС РФ от 12.10.2016 № 306-ЭС16-3611 // Вестник экономического правосудия Российской Федерации. ⇧