Любая дискуссия по поводу регулирования потребительской несостоятельности неизбежно приводит к противопоставлению банкротства граждан и банкротства корпоративного, и на то, помимо, собственно, предмета регулирования, есть как минимум две причины.
Первая причина — это цель банкротной процедуры: обсуждение института несостоятельности граждан закономерно предполагает очевидный реабилитационный крен, вне зависимости от того, какой модели потребительского банкротства придерживается национальный закон.Подробнее о моделях потребительского банкротства см.: А. Амелин, А. Смирных, Ян-Око Хойер. Личное банкротство в России и в мире: проблемы XXI века. М.: «Издание книг ком». 2021.1 Действительно, на современном этапе развития человеческого общества с его последовательным движением в сторону гуманизации довольно сложно представить себе такие архаичные примеры из прошлого, как долговые тюрьмы или вождение должника по улицам в позорящем колпаке под барабанный бой. Кроме того, сама логика не предполагает слепого калькирования ликвидационных механизмов, свойственных торговой несостоятельности там, где, собственно, «ликвидации» должника нет места.
Вторая причина — это количество, в силу неизменности диалектических законов переходящее в качество: статистика показывает последовательный рост общего количества потребительских банкротств, которое по итогам 2025 года составило уже более пятисот тысяч процедурhttps://fedresurs.ru/news/45f888c8-c368-44d8-b038-436a4fe2f9232, что в сравнении с банкротством юридических лиц представляет величину, большую на полтора порядка. Такое явление вполне ожидаемо становится вызовом как для судебной системы в частности, так и для правопорядка в целом, наводя участников профессиональной дискуссии на мысль об ограниченной допустимости применения привычных для торговой несостоятельности практик и институтов к банкротству граждан и необходимости выработки самостоятельных инструментов регулирования. Самый яркий тому пример — появление сначала в мировой практике, а затем в России внесудебного банкротства граждан, ключевой особенностью которого является предоставление освобождения от долгов вне судебного контроля (что само по себе является довольно неконсервативным — лишение собственности кредиторов без суда вряд ли можно назвать типичным для современной общемировой правовой традиции).
И раз центральной фигурой отечественного банкротства является арбитражный управляющий, то все вышеперечисленное не может не влиять на его роль в потребительском банкротстве.
Справедливым было бы заметить, что и вне контекста дихотомии «граждане — юридические лица» природа института арбитражного управляющего в нашем правопорядке до сих пор не определена. Тот же Шершеневич более чем сто лет назад обсуждал то, кем является присяжный попечитель, склоняясь к его публичному статусуШершеневич Г.Ф. Конкурсный процесс. М.: Статут. 2000. С. 319–328.3, однако к настоящему времени дискуссия не то чтобы не завершена, а как будто и вовсе отсутствует в публичном пространстве. Тем сложнее, не решив фундаментальной проблемы статуса управляющего, обсуждать вопросы, по существу являющие производными. Увы, иного нам не дано.
В своей книге «Управление фирмой, оказывающей профессиональные услуги»Майстер Д. Управление фирмой, оказывающей профессиональные услуги. М.: Эксмо. 2010.4 Дэвид Майстер делит работы, выполняемые фирмой, на три вида, от которых, собственно, зависит подход к управлению компанией в целом, бизнес-процессами в частности, а также выбор персонала и его количество.
Проекты первого типа — «мозги», требующие самых высококвалифицированных специалистов, творческого подхода и нетипичных инструментов решения проблем. Проекты второго типа — «седина», предполагающие меньше инноваций и большей опоры на опыт специалистов среднего уровня. Наконец, проекты третьего типа — «процедуры», направленные на решение хорошо понятных задач с привлечением младшего персонала.
Закономерно, что специфика проектов должна предопределять и кадровую политику компании — чем сложнее проекты, тем меньше младших специалистов и наоборот — обилие типовых задач предполагает активное вовлечение специалистов начального уровня и повышение значимости автоматизации процессов.
Если посмотреть на банкротство как на рынок, проводя вполне допустимую аналогию, с фигурой арбитражного управляющего в центре, то нетрудно заметить, что корпоративное банкротство тяготеет к проектам первого и второго типа, в то же время потребительская несостоятельность — это очевидный пример средоточия проектов типа «процедуры», простите за очевидный каламбур, и у этого есть по меньшей мере четыре предпосылки.
Первая — это количество: мы уже коснулись с вами крена в пользу физических лиц, сложившегося на «рынке» банкротств, при этом с 2015 года, когда появилась потребительская несостоятельность, количество самих управляющих если и выросло, то никак не пропорционально количеству процедур в производстве судов: с 9,7 тыс. в 2015 году до 10,7 тыс. в 2025 году, то есть не более чем на 10 процентовhttps://zakon.ru/blog/2026/6/29/bankrotstvo_v_rossijskoj_federacii_v_2015-2025_gg__arbitrazhnye_upravlyayuschie5.
Если же мы обратимся к данным регистра арбитражных управляющих, то лидерами по количеству баллов являются именно управляющие, специализирующиеся на физических лицахhttps://rau.nalog.gov.ru/arbitr-managers-registry?skip=0&filter.periodDate=2026-07-01&dfs=true.6. То же утверждение справедливо и в отношении саморегулируемых организаций: лидер среди них — ААУ «Эверест».
Вторая предпосылка, неразрывно взаимосвязанная с первой, это содержание так называемых проектов. Если обратиться к той же статистикеhttps://fedresurs.ru/news/45f888c8-c368-44d8-b038-436a4fe2f9237, то мы увидим, что из всего объема процедур банкротства граждан лишь незначительное количество предполагает отказы в освобождении от долгов, обсуждение тех или иных злоупотреблений, а львиная доля, то есть более 95 процентов, оканчивается списанием. Для сравнения, картина в корпоративном банкротстве выглядит принципиально иначе.
Еще одно наблюдение, если обратиться к статистике судебного департамента, доступной, увы, лишь вплоть до первого полугодия 2025 года, то мы увидим, к примеру, 16 291 заявление об оспаривании сделок должника за 2024 год, заявленных в процедурах реализации имущества, против 28 410 заявлений в конкурсном производстве за тот же периодhttps://cdep.ru/index.php?id=79&item=89458. В контексте количества процедур обоих категорий (388 927 — остаток дел на конец 2024 года в процедуре реализации имущества и 29 737 — тот же показатель в отношении конкурсного производства) разница кажется очевидной.
Третья предпосылка — срок: если, по данным за 2025 год, средний срок процедуры конкурсного производства составляет 3,5 года, то такой же срок процедуры реализации имущества — всего 10 месяцевhttps://fedresurs.ru/news/45f888c8-c368-44d8-b038-436a4fe2f9239.
О чем же нам говорит статистика? Очевидно, о том, что для рынка банкротств физических лиц характерна ситуация, когда один арбитражный управляющий утверждается на значительно бóльшее количество более срочных процедур, чем это было бы возможно в корпоративном сегменте. И действительно, если посмотреть на лидера Реестра арбитражных управляющих по состоянию на 01.07.2026 — Косолапова Антона Сергеевича, то мы увидим у него 1806 процедурhttps://rau.nalog.gov.ru/arbitr-managers-registry/f77a0000-4a5d-1e43-e9e4-08dd0a7e61ff10 (и это только те, где участвует уполномоченный орган). Мыслима ли такая ситуация для банкротства юридических лиц? Ответ очевиден.
Ну и, наконец, четвертая предпосылка — цена, размер фиксированного вознаграждения арбитражного управляющего в процедуре банкротства гражданина установлен в несопоставимо меньшем размере, чем для банкротства юридических лиц, при этом «цена» банкротства на рынке как продукта в настоящее время колеблется в районе 170 тыс. руб. Средняя же цена сопровождения банкротного проекта в корпоративном сегменте вообще не существует как явление, что лишний раз подтверждает отличие торговой несостоятельности от потребительской. Справедливости ради, управляющие-массовики компенсируют эту денежную разницу за счет объема: если верить тем же данным Федресурса, то в 2025 году в среднем арбитражный управляющий, занимающийся юридическими лицами, зарабатывает 42 тыс. руб. в месяц, гражданами — 85 тыс.https://t.me/legally_bald/80511
Какова роль арбитражного управляющего при таких обстоятельствах? Во-первых, разумно предположить, что для потребительского банкротства более характерна связка отдельных управляющих с так называемыми банкротными офисами с одной стороны, что закономерно, так как значительный объем работы не предполагает «цехового» к ней подхода, так характерного для категории проектов «мозги», а с другой стороны — с «раздолжнителями», которые обеспечивают управляющих лидогенерациейПодробнее о «раздолжнителях»: см. мою публикацию «Два мира банкротства граждан: мир права и мир продаж» в сборнике 2025 года.12.
Во-вторых, как следствие, арбитражный управляющий в процедурах потребительского банкротства закономерно дистанцируется от должника, становясь условным оператором большого количества однотипных проектов.
Почему же так происходит? Попробую предположить, что правопорядок, с одной стороны, переложив социальную функцию по реабилитации должников на частное лицо, а иначе размер вознаграждения финансового управляющего объяснить не представляется возможным, а с другой — предоставив экстраординарно широкий доступ потребителю к списанию долгов, оставил отрасль на откуп законам рынка, а они диктуют вполне определенную логику — низкая цена «сделки», короткий срок процедуры, большой объем «сделок», обеспечивающих приемлемую рентабельность, процессинговый подход к проекту и, как следствие, обособление отрасли.
Увы, указанное явление с трудом укладывается в существующую модель регулирования отечественного банкротства.
